Неточные совпадения
— Спаситель мой! — сказал Чичиков и, схвативши вдруг его
руку, быстро поцеловал и
прижал к груди. — Бог да наградит вас за то, что посетили несчастного!
Он, глубоко вздохнув и как бы чувствуя, что мало будет участия со стороны Константина Федоровича и жестковато его сердце, подхватил под
руку Платонова и пошел с ним вперед,
прижимая крепко его
к груди своей. Костанжогло и Чичиков остались позади и, взявшись под
руки, следовали за ними в отдалении.
Она остановилась, положила ему
руку на плечо, долго глядела на него и вдруг, отбросив зонтик в сторону, быстро и жарко обвила его шею
руками, поцеловала, потом вся вспыхнула,
прижала лицо
к его
груди и прибавила тихо...
Она другой
рукой берет меня за шею, и пальчики ее быстро шевелятся и щекотят меня. В комнате тихо, полутемно; нервы мои возбуждены щекоткой и пробуждением; мамаша сидит подле самого меня; она трогает меня; я слышу ее запах и голос. Все это заставляет меня вскочить, обвить
руками ее шею,
прижать голову
к ее
груди и, задыхаясь, сказать...
— Да, ты овладел мною, и я твоя, — выговорила она наконец,
прижимая к своей
груди его
руку.
Он стоял пред ней с страшно блестевшими из-под насупленных бровей глазами и
прижимал к груди сильные
руки, как будто напрягая все силы свои, чтобы удержать себя. Выражение лица его было бы сурово и даже жестоко, если б оно вместе с тем не выражало страдания, которое трогало ее. Скулы его тряслись, и голос обрывался.
— Пожалуйста, не пугайся, ничего. Я не боюсь нисколько, — увидав его испуганное лицо, сказала она и
прижала его
руку к своей
груди, потом
к своим губам.
— Боже мой! Прости меня! — всхлипывая говорила она,
прижимая к своей
груди его
руки.
На другой день Чертопханов вместе с Лейбой выехал из Бессонова на крестьянской телеге. Жид являл вид несколько смущенный, держался одной
рукой за грядку и подпрыгивал всем своим дряблым телом на тряском сиденье; другую
руку он
прижимал к пазухе, где у него лежала пачка ассигнаций, завернутых в газетную бумагу; Чертопханов сидел, как истукан, только глазами поводил кругом и дышал полной
грудью; за поясом у него торчал кинжал.
(Я сам не раз встречал эту Акулину. Покрытая лохмотьями, страшно худая, с черным, как уголь, лицом, помутившимся взором и вечно оскаленными зубами, топчется она по целым часам на одном месте, где-нибудь на дороге, крепко
прижав костлявые
руки к груди и медленно переваливаясь с ноги на ногу, словно дикий зверь в клетке. Она ничего не понимает, что бы ей ни говорили, и только изредка судорожно хохочет.)
Митрофанов, должно быть, понял благодарность как желание Самгина кончить беседу, он встал,
прижал руку к левой стороне
груди.
Споры с Марьей Романовной кончились тем, что однажды утром она ушла со двора вслед за возом своих вещей, ушла, не простясь ни с кем, шагая величественно, как всегда, держа в одной
руке саквояж с инструментами, а другой
прижимая к плоской
груди черного, зеленоглазого кота.
— Закрыть, — приказал Тагильский. Дверь, торопливо звякнув железом, затворили, Безбедов прислонился спиною
к ней,
прижал руки ко
груди жестом женщины, дергая лохмотья рубашки.
Он вдруг почувствовал как бы сильнейшую боль в
груди, побледнел и крепко
прижал руки к сердцу.
Мало-помалу она слабела, потом оставалась минут пять в забытьи, наконец пришла в себя, остановила на нем томный взгляд и — вдруг дико, бешено стиснула его
руками за шею,
прижала к груди и прошептала...
Она
прижала его голову
к своей
груди, крепко поцеловала ее и положила на нее
руку.
Он
прижал ее
руку к груди и чувствовал, как у него бьется сердце, чуя близость… чего? наивного, милого ребенка, доброй сестры или… молодой, расцветшей красоты? Он боялся, станет ли его на то, чтоб наблюдать ее, как артисту, а не отдаться, по обыкновению, легкому впечатлению?
На ночь он уносил рисунок в дортуар, и однажды, вглядываясь в эти нежные глаза, следя за линией наклоненной шеи, он вздрогнул, у него сделалось такое замиранье в
груди, так захватило ему дыханье, что он в забытьи, с закрытыми глазами и невольным, чуть сдержанным стоном,
прижал рисунок обеими
руками к тому месту, где было так тяжело дышать. Стекло хрустнуло и со звоном полетело на пол…
С тяжелым сердцем оставил я Орлова; и ему было нехорошо; когда я ему подал
руку, он встал, обнял меня, крепко
прижал к широкой своей
груди и поцеловал.
С места вскочила, крепко
прижавши руки к девственной
груди.
И обвила Аграфену Петровну
руками и, крепко
прижав ее
к груди, целовала.
И она обвилась вокруг него, положила
руки на шею, а голову
прижала к его
груди. Так они помолчали несколько секунд.
Он схватил мои
руки, целовал их,
прижимал к груди своей, уговаривал, утешал меня; он был сильно тронут; не помню, что он мне говорил, но только я и плакала, и смеялась, и опять плакала, краснела, не могла слова вымолвить от радости.
Пастор взял сына на
руки,
прижал его
к своей
груди и, обернув дитя задом
к выступившим из полувзвода вперед десяти гренадерам, сказал...
— Я не знаю… у меня что-то
грудь болит… — сказал он,
прижав руку к сердцу.
— Вы не щадите ничего… ничего!.. — с отчаянием стонал он,
прижимая бумаги обеими
руками к груди.
За темно-красными плотными занавесками большим теплым пятном просвечивал свет лампы. «Милая, неужели ты не чувствуешь, как мне грустно, как я страдаю, как я люблю тебя!» прошептал Ромашов, делая плачущее лицо и крепко
прижимая обе
руки к груди.
И каждую ночь он проходил мимо окон Шурочки, проходил по другой стороне улицы, крадучись, сдерживая дыхание, с бьющимся сердцем, чувствуя себя так, как будто он совершает какое-то тайное, постыдное воровское дело. Когда в гостиной у Николаевых тушили лампу и тускло блестели от месяца черные стекла окон, он притаивался около забора,
прижимал крепко
к груди руки и говорил умоляющим шепотом...
— Ваше превосходительство, — начал он,
прижимая руку к своей полуобнаженной
груди, — теперича я родитель этой девушки, за что ж так меня и ее обижать?..
Пелагея Ивановна схватила ее за
руки, уложила и
прижала к груди. Еще несколько раз выкрикнула женщина, отворачивая от маски лицо. Но реже… реже… Глухо забормотала...
— Дозвольте же, дозвольте, — приступал он, еще крепче
прижимая обе
руки к груди.
Пошел
к десяти. Было слякотно и холодно, черные тучи на болезненно-бледном небе; несмотря на ветер, стоял легкий туман. Бульвар был безлюден. Только на крайней скамеечке сидела парочка, тесно друг
к другу прижавшись;
рука мужчины была под кофточкой девушки, на ее
груди. Я отшатнулся. В девушке я узнал мою Гретхен. Печерников, крепко ее
прижимая к себе, смотрел на меня хохочущими глазами.
Он схватил ее и, подняв как ребенка, отнес в свои кресла, посадил ее, а сам упал перед ней на колена. Он целовал ее
руки, ноги; он торопился целовать ее, торопился наглядеться на нее, как будто еще не веря, что она опять вместе с ним, что он опять ее видит и слышит, — ее, свою дочь, свою Наташу! Анна Андреевна, рыдая, охватила ее,
прижала голову ее
к своей
груди и так и замерла в этом объятии, не в силах произнесть слова.
— Я не сержусь, — проговорила она робко, подняв на меня такой светлый, такой любящий взгляд; потом вдруг схватила мою
руку,
прижала к моей
груди лицо и отчего-то заплакала.
— Священника бы, — шептала она, — а он не велит… не понимает ничего… — И сняв
руки с подушки, она
прижала их
к груди, точно молясь.
Не поверил я, что закройщица знает, как смеются над нею, и тотчас решил сказать ей об этом. Выследив, когда ее кухарка пошла в погреб, я вбежал по черной лестнице в квартиру маленькой женщины, сунулся в кухню — там было пусто, вошел в комнаты — закройщица сидела у стола, в одной
руке у нее тяжелая золоченая чашка, в другой — раскрытая книга; она испугалась,
прижала книгу
к груди и стала негромко кричать...
По двору шла Форова: но как она шла и в каком представилась она виде? Измятая шляпка ее была набоку, платье на
груди застегнуто наперекос, в одной
руке длинная, сухая, ветвистая хворостина, другою локтем она
прижимала к себе худой коленкоровый зонтик и тащила за собою, рукавами вниз, свое рыжее драповое пальто.
Саша приблизилась
к отцу, отвела тихо его
руку от глаз,
прижала его голову
к своей
груди и, поцеловав отца в лоб, тихо шепнула ему...
Несколько минут он только тяжело дышал и потом, медленно распрямляясь, встал,
прижал портфель обеими
руками к груди и, высунувшись из окна, поглядел в сад.
Артиллерист, высокий и плечистый, на своих
руках перенес сынишку, бережно
прижимая его
к своей
груди, и скоро возвратился оттуда угрюмый и мрачный, точно постаревший, сконфуженно смахивая своей здоровенной
рукой крупные слезы.
Тяжело дыша, красная, в наскоро накинутом платке, одной
рукою она отирала лицо и,
прижав другую ко
груди, неразборчиво говорила, просила о чём-то. Он метнулся
к ней, застёгивая ворот рубахи, отскочил, накинул пиджак, бросился в угол и торопливо бормотал, не попадая ногами в брюки...
Легко, точно ребёнка, он поднял её на
руки, обнял всю, а она ловко повернулась
грудью к нему и на секунду
прижала влажные губы
к его сухим губам. Шатаясь, охваченный красным туманом, он нёс её куда-то, но женщина вдруг забилась в его
руках, глухо вскрикивая...
Он нагнулся и поцеловал ей
руку, она неловко поцеловала его холодными губами в голову. Он чувствовал, что в этом любовном объяснении нет главного — ее любви, и есть много лишнего, и ему хотелось закричать, убежать, тотчас же уехать в Москву, но она стояла близко, казалась ему такою прекрасной, и страсть вдруг овладела им, он сообразил, что рассуждать тут уже поздно, обнял ее страстно,
прижал к груди и, бормоча какие-то слова, называя ее ты, поцеловал ее в шею, потом в щеку, в голову…
Она протянула
руку, чтобы взять зонтик, но он
прижал его
к груди и проговорил страстно, неудержимо, отдаваясь опять сладкому восторгу, какой он испытал вчера ночью, сидя под зонтиком...
Володин встал и с обиженным лицом вернулся
к своему месту. Там он
прижал обе
руки к груди и опять воскликнул...
Часто, оборвав песню на полуслове, «деда» схватывала меня на
руки и,
прижимая тесно, тесно
к своей худенькой
груди, лепетала сквозь смех и слезы...
Хаджи-Мурат еще раз
прижал руки к середине
груди и что-то оживленно заговорил.
Она обхватила его обеими
руками,
прижала его голову
к своей
груди, гребень ее зазвенел и покатился, и рассыпавшиеся волосы обдали его пахучею и мягкою волной.
Каждый день, подходя
к пруду, видел я этого, уже дряхлого, сгорбленного, седого, как лунь, старика, стоявшего, прислонясь
к углу своей избы, прямо против восходящего солнца; костлявыми пальцами обеих
рук опирался он на длинную палку,
прижав ее
к своей
груди и устремив слепые глаза навстречу солнечным лучам.
— Да нет, я, собственно… Я, пожалуй, сам не большевик… Я понимаю, что рано все делать. В социализм, понимаете, идти — нужно, чтоб
руки были так. — Он вытянул вперед раскрытые ладони, как бы все отдавая. — А у нас так. — Он жадно
прижал стиснутые кулаки
к груди.